Неточные совпадения
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть
время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
А вот пройди в
это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит
за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!
В
это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им не признаваться и не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках:
за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
В
это же
время был выгнан из училища
за глупость или другую вину бедный учитель, любитель тишины и похвального поведения.
Все мысли их были сосредоточены в
это время в самих себе: они думали, каков-то будет новый генерал-губернатор, как возьмется
за дело и как примет их.
На
это обыкновенно замечали другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч Иван Андрейч, у тебя дело почтовое: принять да отправить экспедицию; разве только надуешь, заперши присутствие часом раньше, да возьмешь с опоздавшего купца
за прием письма в неуказанное
время или перешлешь иную посылку, которую не следует пересылать, — тут, конечно, всякий будет святой.
Николаша и Алексаша пронеслись в
это время перед ними на двух лихих жеребцах, в обгонку друг друга; пыль
за ними поднялась, как от стада баранов.
— Да шашку-то, — сказал Чичиков и в то же
время увидел почти перед самым носом своим и другую, которая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда она взялась,
это один только Бог знал. — Нет, — сказал Чичиков, вставши из-за стола, — с тобой нет никакой возможности играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг.
Утопающий, говорят, хватается и
за маленькую щепку, и у него нет в
это время рассудка подумать, что на щепке может разве прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре пуда, если даже не целых пять; но не приходит ему в то
время соображение в голову, и он хватается
за щепку.
Для него решительно ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие
время в обдумывании, что бы такое поесть завтра и какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся
за этот обед не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ.
Перечитывая
эту страницу, я замечаю, что далеко отвлекся от своего предмета… Но что
за нужда?.. Ведь
этот журнал пишу я для себя, и, следственно, все, что я в него ни брошу, будет со
временем для меня драгоценным воспоминанием.
В
это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста…
В
это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок.
За ним ходил полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть немножко. Тот пожал плечами и остался.
— Успеем-с, успеем-с!.. А вы курите? Есть у вас? Вот-с, папиросочка-с… — продолжал он, подавая гостю папироску. — Знаете, я принимаю вас здесь, а ведь квартира-то моя вот тут же,
за перегородкой… казенная-с, а я теперь на вольной, на
время. Поправочки надо было здесь кой-какие устроить. Теперь почти готово… казенная квартира, знаете,
это славная вещь, — а? Как вы думаете?
Раскольников до того устал
за все
это время,
за весь
этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе как только одним решением: «Тогда я убью его», — подумал он в холодном отчаянии.
И, схватив
за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все
время болезни,
этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
Впоследствии, когда он припоминал
это время и все, что случилось с ним в
эти дни, минуту
за минутой, пункт
за пунктом, черту
за чертой, его до суеверия поражало всегда одно обстоятельство, хотя, в сущности, и не очень необычайное, но которое постоянно казалось ему потом как бы каким-то предопределением судьбы его.
Что же касается до Софьи Семеновны лично, то в настоящее
время я смотрю на ее действия как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее
за это; даже радуюсь, на нее глядя!
Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна,
за неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи рублей, и деньги
эти ты можешь теперь получить в самом скором
времени.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча,
за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда
это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж,
этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со
временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет
этого пункта
этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что».
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил
за собой дверь, подошел к столу, подождал с минуту, — все
это время не спуская с него глаз, — и тихо, без шуму, сел на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку, на полу, а обеими руками оперся на трость, опустив на руки подбородок.
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине с матерью. Как бы
за все
это ужасное
время разом размягчилось его сердце. Он упал перед нею, он ноги ей целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала на
этот раз. Она уже давно понимала, что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
Нет, если б я выдал им
за все
это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки, на коробочки там разные, несессеры, [Несессер — шкатулка со всем необходимым для дороги.] сердолики, материи и на всю
эту дрянь, от Кнопа, [Кноп — владелец галантерейного магазина на Невском проспекте в Петербурге.] да из английского магазина, так было бы дело почище и… покрепче!
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих
за руки и минуты две молча всматривался то в ту, то в другую. Мать испугалась его взгляда. В
этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но в то же
время было что-то неподвижное, даже как будто безумное. Пульхерия Александровна заплакала.
А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в
это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился
за свою шляпу.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все
время, во все
это время! Старуха не заперла
за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
Положимте, что так.
Блажен, кто верует, тепло ему на свете! —
Ах! боже мой! ужли я здесь опять,
В Москве! у вас! да как же вас узнать!
Где
время то? где возраст тот невинный,
Когда, бывало, в вечер длинный
Мы с вами явимся, исчезнем тут и там,
Играем и шумим по стульям и столам.
А тут ваш батюшка с мадамой,
за пикетом;
Мы в темном уголке, и кажется, что в
этом!
Вы помните? вздрогнём, что скрипнет столик,
дверь…
— О! да
этот будет со
временем добрый полковник! — говорил старый Тарас. — Ей-ей, будет добрый полковник, да еще такой, что и батька
за пояс заткнет!
А в
это время корсунцы, стоявшие последние
за возами, увидевши, что уже достанет ружейная пуля, грянули вдруг из самопалов.
В
это время, почувствовал он, кто-то дернул его
за полу кафтана.
С
этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть
за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими.
Она вздрогнула и онемела на месте. Потом машинально опустилась в кресло и, наклонив голову, не поднимая глаз, сидела в мучительном положении. Ей хотелось бы быть в
это время за сто верст от того места.
Несмотря, однако ж, на
эту наружную угрюмость и дикость, Захар был довольно мягкого и доброго сердца. Он любил даже проводить
время с ребятишками. На дворе, у ворот, его часто видели с кучей детей. Он их мирит, дразнит, устроивает игры или просто сидит с ними, взяв одного на одно колено, другого на другое, а сзади шею его обовьет еще какой-нибудь шалун руками или треплет его
за бакенбарды.
Когда они обедали со Штольцем у ее тетки, Обломов во
время обеда испытывал ту же пытку, что и накануне, жевал под ее взглядом, говорил, зная, чувствуя, что над ним, как солнце, стоит
этот взгляд, жжет его, тревожит, шевелит нервы, кровь. Едва-едва на балконе,
за сигарой,
за дымом, удалось ему на мгновение скрыться от
этого безмолвного, настойчивого взгляда.
И только
эта догадка озарила ее, Анисья летела уже на извозчике
за доктором, а хозяйка обложила голову ему льдом и разом вытащила из заветного шкафчика все спирты, примочки — все, что навык и наслышка указывали ей употребить в дело. Даже Захар успел в
это время надеть один сапог и так, об одном сапоге, ухаживал вместе с доктором, хозяйкой и Анисьей около барина.
Наружно он не выказывал не только подобострастия к барину, но даже был грубоват, фамильярен в обхождении с ним, сердился на него, не шутя,
за всякую мелочь, и даже, как сказано, злословил его у ворот; но все-таки
этим только на
время заслонялось, а отнюдь не умалялось кровное, родственное чувство преданности его не к Илье Ильичу собственно, а ко всему, что носит имя Обломова, что близко, мило, дорого ему.
Но
это помогло только на
время: надо же было выздороветь, — а
за этим в перспективе было опять ежедневное хождение в должность. Обломов не вынес и подал в отставку. Так кончилась — и потом уже не возобновлялась — его государственная деятельность.
— А!
Этот седой экзекутор: что ты там нашел? Что
за страсть убивать
время с
этим болваном!
— Нет, выздоравливаю я! — сказал он и задумался. — Ах, если б только я мог знать, что герой
этого романа — Илья! Сколько
времени ушло, сколько крови испортилось!
За что? Зачем! — твердил он почти с досадой.
— Вот что, Ольга, я думаю, — сказал он, — у меня все
это время так напугано воображение
этими ужасами
за тебя, так истерзан ум заботами, сердце наболело то от сбывающихся, то от пропадающих надежд, от ожиданий, что весь организм мой потрясен: он немеет, требует хоть временного успокоения…
Зачем Володя делал мне знаки, которые все видели и которые не могли помочь мне? зачем
эта противная княжна так посмотрела на мои ноги? зачем Сонечка… она милочка; но зачем она улыбалась в
это время? зачем папа покраснел и схватил меня
за руку?
Карл Иваныч большую часть своего
времени проводил
за чтением, даже испортил им свое зрение; но, кроме
этих книг и «Северной пчелы», он ничего не читал.
Вслед
за доктором, отнявшим так много
времени, явился знаменитый путешественник, и Алексей Александрович, пользуясь только что прочитанной брошюрой и своим прежним знанием
этого предмета, поразил путешественника глубиною своего знания предмета и широтою просвещенного взгляда.
Нынче в Летнем Саду была одна дама в лиловом вуале,
за которой он с замиранием сердца, ожидая, что
это она, следил, в то
время как она подходила к ним по дорожке.
Он часто испытывал, что иногда во
время спора поймешь то, что любит противник, и вдруг сам полюбишь
это самое и тотчас согласишься, и тогда все доводы отпадают, как ненужные; а иногда испытывал наоборот: выскажешь наконец то, что любишь сам и из-за чего придумываешь доводы, и если случится, что выскажешь
это хорошо и искренно, то вдруг противник соглашается и перестает спорить.
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась опять в спальню.
Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое
время, когда она выходила в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли
за другим поваром?
В
это время внизу, в маленьком кабинете князя, происходила одна из часто повторявшихся между родителями сцен
за любимую дочь.
Хотя она бессознательно (как она действовала в
это последнее
время в отношении ко всем молодым мужчинам) целый вечер делала всё возможное для того, чтобы возбудить в Левине чувство любви к себе, и хотя она знала, что она достигла
этого, насколько
это возможно в отношении к женатому честному человеку и в один вечер, и хотя он очень понравился ей (несмотря на резкое различие, с точки зрения мужчин, между Вронским и Левиным, она, как женщина, видела в них то самое общее,
за что и Кити полюбила и Вронского и Левина), как только он вышел из комнаты, она перестала думать о нем.
— Нет, кажется, не теперь еще, — сказала Лидия Ивановна, следившая в
это время за движениями Француза.
Со
времени своего возвращения из-за границы Алексей Александрович два раза был на даче. Один раз обедал, другой раз провел вечер с гостями, но ни разу не ночевал, как он имел обыкновение делать
это в прежние годы.